Вот, кажется, и всё. Позади рейсы, тревоги. Через четыре дня вывод. День проходит в неге, время тянется невыносимо: за время службы мы отвыкли просто ничего не делать.
После обеда командир взвода объявляет построение на плацу. Удивляемся ведь днем такие мероприятия у нас не проводились . Но под вывод изменилось многое.
Оглядываюсь. Странно, на плац вышла только наша рота. Солдаты из двух других продолжают заниматься своими делами.
Выходит, как всегда чуть хромая, комбат. Странно, но у меня так и не прижилось это армейское «батя».
— РебятУшки… - в голосе проскальзывает что-то чужое, совсем не командирское.
— Нужна помощь дружественному народу Афганистана - вроде понятно, но как-то неестественно звучат его слова. Никогда он так не говорил.
Комбат медленно оглядывает собравшуюся сотню солдат. Все стоят молча, ожидая продолжения. Кое-какие мысли у каждого уже шевельнулись.
— Нужно сделать последний рейс в Кабул. Народ в столице голодает. Нужно отвезти зерно.
По рядам прокатывается тихий ропот.
— Это просьба Советского правительства, - продолжает комбат. Не приказ. Кто не хочет… - он делает паузу, снова обводя нас взглядом, - может отказаться.
— Да что они, охренели, что ли? — слышится слева от меня тихий шепот.
— Заткнись, — обрывает сосед справа.
— Кто готов помочь нуждающемуся народу - шаг вперед.
Вот и всё. Речь беспроигрышная, учитывая наше советское воспитание. Шах и мат, как говорится. Почти одновременно сотни солдатских ног с глухим стуком ударяют по пыльному асфальту.
— Вот и хорошо, - комбат выдерживает паузу. — Вот и славно. В голосе улавливается едва заметная нотка извинения. Я в вас верил.
И все бы ничего, но именно завтра утром из Кабула выходят наши главные силы. Большая часть блокпостов на дороге уже снята. Все прекрасно понимают сложность ситуации.
— То есть завтра, когда мы придем в Кабул, — уточняет ротный, - там уже не будет наших войск?
— Не будет.
— А послезавтра на обратном пути тоже?
— Именно так.
Над строем повисает тяжелая тишина.
— Значит, обратная дорога может оказаться… затруднительной, - не унимается ротный.
Все понимают, что слово «затруднительная» — это эвфемизм для смертельного риска. И дело не только в безопасности. Если на Саланге ежедневно не чистить дорогу от снега, то там намертво встанут даже на наших новенькие «Уралы» высокой проходимости.
— Обратной дороги не будет, - наконец произносит комбат голосом чуть тише и медленнее.
Снова тишина. Немое «как так?» проносится в голове у каждого. Сразу осознать эту фразу трудно. Но комбат спокоен — выжидает, смотрит поверх голов.
— Машины мы оставим в Кабуле, — продолжает комбат, выдерживая тяжелую паузу. — Передадим их местной милиции -царандою. А затем вы на трех наших «Уралах» с нашими водителями отправитесь в аэропорт.
По рядам пробегает глухой, нехороший ропот.
— Специальный самолет будет ждать вас и других оставшихся солдат в аэропорту, — комбат говорит уже чуть мягче, явно пытаясь сбить накал, разрядить обстановку. — Вылетите в Узбекистан, сядете возле границы, а на следующий день вернетесь в часть.
Шепот в строю не утихает. Такого за всю службу еще не было. Неизвестность пугает сильнее всего, а эта схема, кажется, трещит по швам с первой же секунды. В головах у каждого моментально складывается вся цепочка: как дойти до Кабула без прикрытия уходящих войск, где и как переночевать там без охраны, кому сдать это проклятое зерно и как потом, на трех пустых грузовиках, даже без ЗУ-шки, ехать через город, в котором нет доверия к каждому второму до самого аэропорта?
А немой вопрос — зачем вообще нужно везти туда зерно и отдавать почти новые «Уралы» так и остается лишь в головах. Вероятно, у командования есть еще какие-то резоны, о которых нам знать не положено.
Кто-то из парней впереди не выдерживает: — Товарищ подполковник, … А охрану на месте кто обеспечит? Если город оставлен, мы там уязвимы.
Комбат хмурится, обрывая любые дальнейшие вопросы жестким, привычным жестом. Все детали — в девять на встрече с ротным и заместителем.
— Через пару дней выйдем все, -бросает он наотмашь, словно этот странный непредсказуемый рейс уже позади.
— Сегодня на склад, на загрузку, проверить машины и как следует выспаться. Выехать придется рано с учетом обстановки в горах. Комендантским частям о нашей колонне уже сообщено, они обеспечат проезд до Саланга.

Ничего конкретного он по сути не сказал, но на душе становится чуточку легче. Словно о нас все-таки думают.
Расходимся по делам, отправляемся на уралах на зернохранилище, под завязку забиваем кузовы, и назад в часть на отдых. Отбой.
В половине пятого утра все на ногах. Через пятнадцать минут построение. Последние напутствия. Голос у комбата сегодня чужой, чуть подрагивает. Снова звучит «Прощание славянки» — как обычно перед каждым рейсом из нашей части, только ощущения какие-то особенные сегодня от этой музыки. И рота, сделав полукруг по холодному утреннему плацу, уходит в пыльный парк к машинам.
Надрывно гудят моторы, унося нас в последний афганский рейс.
Колонна идет на максимальной скорости, насколько позволяет дорога. Встречные потоки машин, БТРов, тягачей с танками тянутся к границе, на выход — все спешат уйти. А вот бачовских «барбухаек» сегодня почти не видно.
До Пули-Хумри долетаем быстро, даже не заезжая на стоянку: нет времени ни на еду, ни на заправку. Булка хлеба, яблоки, пара банок сгущенки да теплая вода во фляге — вот и весь наш паек на весь рейс.
Впереди — десятки километров петляющей среди холмов дороги и подъем на Саланг. У подножия еще встречаем знакомые посты, но дальше всё чаще попадаются брошенные позиции. Черные воронки на месте окопанных танков, одинокие бетонные блоки без людей.
Чем выше поднимаемся, тем ниже падает температура. Впрочем, печка в кабине пока справляется. Величественные пики гор сегодня скрыты тяжелой свинцовой пеленой. Несмотря на полдень, за стеклом сумеречно. Ползем к границе снега, и там, впереди, нас уже ждет буран. Останавливаться нельзя: через пару часов Саланг задует так, что не пройдут ни наши отличные «Уралы», ни даже бронетранспортеры, а у нас нет возможности ни развернуться, ни переждать.
С неприятным, липким чувством внутри втыкаемся в эту молочную круговерть. Снег валит огромными хлопьями, мгновенно тая на раскаленном капоте. В таких условиях ходить через перевал нам еще не доводилось. Бурю лучше переждать, но только не сейчас.
«Уралы» ревут на пониженной, видимость падает до пяти метров. Дорога петляет, мокрая снежная каша сплошной стеной бьет в лобовое. Дворники не справляются, превращаясь в бессполезные ледяные палки. Настроение падает до нуля, вся концентрация уходит в кончики пальцев на руле.
Тихий щелчок реле заставляет на секунду замереть. Мозг лихорадочно ищет причину. Ответ очевиден: белое лобовое стекло и застывшие щетки. Дергаю тумблер — ноль реакции. Впереди едва угадываются габариты впереди идущей машины. Еще несколько секунд — и они растворяются в белизне. Ехать быстрее без обзора опасно.
Осторожно притормаживаю. Обочины нет - вернее все в снегу и съезжать туда нельзя. Сзади тут же раздается злой гудок: останавливаться нельзя, дорога узкая, сплошная колея над обрывом.
Выскакиваю на подножку кабины, голыми руками снимаю снег со льдом со стекла, прыгаю обратно. Хватает ненадолго — тяжелый мокрый снег снова запечатывает обзор. Огромная пропасть слева угадывается лишь интуитивно. Пытаюсь смотреть через узкую щель внизу между дворниками и кабиной, чудом оставшейся свободной от снега. Так и еду почти наощупь.
Внезапно замечаю едва заметные вспышки стоп-сигналов впереди. Тормоз в пол! Только бы не вылететь, только бы не воткнуться в соседа — на бампере ведь нет бревна, так как я его потерял в предыдущем рейсе. Слава богу, успеваю погасить скорость. Выдыхаю, сглатывая сухой ком в горле.
Колонна снова трогается. Кажется, мы продавили этот тяжелый фронт и поднялись выше туч. Теперь с неба падают редкие, сухие снежинки. Вот и перевал. Короткая остановка, чтобы пересчитать машины.
Очищаю стекло окончательно: растаявший снег уже схватился коркой, сдирать его приходится ножом.
Добрались не все. По рации передают, что одна машина встала на подъеме — тащить на сцепке в такую погоду уже не реально. Тех замыкание забрало водителя.
Спуск оказывается не легче. Сначала голый лед, когда машину кидает то в вправо на стену, то влево, где угадывается пропасть, потом снова вваливаемся в облачность и лишь к ночи выползаем к подножию, слава богу, без потерь.
Старые места для ночевок в Баграме или у Аминовки нам больше не подходят: Там пусто, а оставлять машины под охраной местного царандоя именно в этих местах - безумие. Кто-то из местных мне как-то рассказывал: днем он служит в милиции, ночью уходит к душманам — там платят больше. И клялся при этом, что в шурави не стрелял. Наверное, так жили многие. Пока эту войну подогревают деньгами и оружием, конца ей не будет.
За окном ночь, но выбора нет, идем на Кабул. Последний опасный участок — Чириканскую «зеленку» — пролетаем как обычно на максимальной скорости. Кажется тут никогда не было спокойно, даже в лучшие времена можно попасть под обстрел. К счастью, сегодня обошлось без засады. Видимо, нас здесь не ждали в такое время.
В столице нас встречает афганская милиция. У половины бойцов — те самые притворные, маслянистые улыбки, которым не доверяешь ни на секунду.
Место для стоянки огорожено парой рядов колючки. Охрана целиком местная. Ротный предлагает не спать — до рассвета осталось всего пара часов, и все с ним согласны.
Время скромного перекуса. Полевую кухню и водовозку оставили дома -эти машины абсолютно не подходили для этого рейса. Полученный еще вчера вечером сухпай — галеты, тушенка, банка сгущенки да яблоки — идет в холодном виде: костры жечь запрещено по понятным причинам. У многих в карманах полным-полно афганей, все рассчитывали закупить в столице сувениры, но бешеный темп перегонов перечеркнул все планы.
Тут же вокруг лагеря начинают крутиться «бачи», предлагая посреднические услуги. На вид — такие же милиционеры, как те, что стоят на трассе. Предлагают все подряд: от дури до помощи с покупками. Обещают принести из дуканов всё, что пожелаешь. Мне изначально казалось диким отдавать деньги людям, с которых завтра даже спросить будет нечего. Но некоторые ребята рискнули - все равно делать с деньгами нечего. Поначалу гонцы даже возвращались с парой мелочей, а потом просто растворились в темноте, как и ожидалось.
К десяти утра в сопровождении броневиков царандоя выдвигаемся к элеватору. Вокруг — ни души из наших, ни единого советского блокпоста. Едем в касках и бронежилетах, автомат рядом под рукой.
К нашей удачи, доехали нормально, сдали зерно, и дальше, в глубь незнакомой промзоны. Кабул для нас всегда ограничивался лишь дорогой к складам и обратно.
«Лишь бы бача не подвел, отправляясь в путь…» — крутится в голове строчка из песни Розенбаума.
Наконец сворачиваем на территорию местной части. От нашей она отличается разве что отсутствием кумачовых лозунгов. На удивление чисто.
Машины выстраиваются в длинную линейку. Представители царандоя вместе с ротным делают обход: с деловым видом стучат ногами по скатам, дергают ручки дверей, заглядывают в кузовы. Вот и Вся процедура. Глушим моторы. Навсегда.
Командир роты подписывает бумаги, о чем-то спорит с местными офицерами. Наконец, и с этими формальностями покончено.
Пора уходить. Я медленно, с какой-то нелепой бережностью закрываю дверцу «Урала», провожу ладонью по еще теплому металлу капота. На душе тяжело, как перед расставанием со старым фронтовым товарищем. Неужели и вправду прикипел к этой машине? Наклоняюсь, едва касаясь лбом решетки радиатора.
— Ну, бывай… — тихо шепчу я.
Машина словно в ответ подмигивает тусклым отражением фар в луже, прощаясь за все наши трудные километры.
Вся рота набивается в кузовы трех оставшихся машин сопровождения. За рулем — свои. Ротный перед дорогой предупреждает жестко: никаких денег, никаких наркотиков. На границе с той стороны шмонать будут особисты. Молча киваем. У каждого в карманах остались тысячи никому не нужных «афошек». Тратить их больше негде.
Машины трогаются плавно, без рывков. Мы смотрим назад, на застывший ряд оставленных грузовиков. Таких родных и знакомых. На душе грустно, словно оставили животных незнакомым людям.
Холодный встречный ветер бьет в лицо - наши уралы не предназначены для перевоза людей. Кто-то из парней достает из кармана пачку грязных мятых купюр и после долгого выдоха разжимает пальцы. Ветер подхватывает бумажки, унося их вверх красивым, безумным веером. Через секунду над всеми тремя машинами взлетают белые облака афганских денег.
Местная ребятня у обочины с криками бросается в грязь собирать эту небесную манну, едва не попадая под колеса. Глупо, конечно. Хотя кое-кто всё же оставил пару купюр на память.
Вот и аэропорт. Наш военный Ил-76 ждет с распахнутой задней рампой — язык не поворачивается назвать эту утробу «пастью». На душе маленькое, но облегчение - про нас не забыли, нас ждут.
Перед посадкой заставляют разрядить автоматы и сдать патроны. Делаем это с глухим внутренним сопротивлением: мы еще не дома, до дома далеко. Впрочем, шмон формальный — при желании вывезти можно было что угодно.
Внутри фюзеляжа уже теснятся несколько армейских УАЗиков и незнакомые бойцы из других частей, у которых тоже была нелегкая миссия ограниченным составом охранять аэропорт, дожидаясь нашу роту.
Рассаживаемся на полу вдоль бортов. Захлопывается тяжелая аппарель, отрезая нас от серого афганского неба. Всё. В Кабуле больше нет наших войск. Во всяком случае, мы так думаем.
Исполинские турбины взвывают с утроенной силой, передавая мелкую дрожь прямо в позвоночник. Самолет выруливает на полосу. Короткая пауза и лайнер срывается с места, прижимая к полу. Полоса здесь разбитая, каждый стык отдается жестким ударом в кости.
Наконец колеса отрываются от бетона. Нос задирается круто вверх — взлетать приходится по спирали, уходя от возможных засад в окружающих горах. Где-то там за бортом, из хвоста один за другим с шипением вылетают светящиеся шары тепловых ловушек: на всякий случай, если кто-то снизу решит пустить «стингер».
Набираем высоту, выравниваемся. В салоне тихо — никто не разговаривает, словно все боятся спугнуть удачу. Минуты тянутся долго. Воздушные ямы, которых в горах множество, добавляют неприятных ощущений. Иллюминаторов нет и можно лишь догадываться где мы находимся. Лишь когда из динамиков доносится спокойный голос командира: «Всё, ребята, граница за нами» — салон разом выдыхает.
Напряжение сползает с лиц, кто-то начинает негромко травить шутки. И только сейчас я смотрю на нас со стороны: дикая смесь изношенных зелено-серых бушлатов, автоматов на коленях, небритых лиц и… гражданских кроссовок на ногах. Советская армия во всей красе. Но мотивации в этих глазах — свернуть горы, дай только команду.
Я улыбаюсь, показывая товарищу на соседний ряд. Серега закрывает лицо рукавом, начиная беззвучно трястись от смеха. Через секунду хохочет уже весь самолет.
Садимся на небольшом аэродроме где-то на юге Узбекистана. Жестко — полоса явно не рассчитана на тяжелый военно-транспортный самолет.
Но это уже мелочи. Вокруг все улыбаются. Мы прилетели, мы сели. И впервые за долгие годы почувствовали Оглушительное ощущение безопасности, от которого давно отвыкли.
Медленно опускается огромный металлический трап. Вечереет. Мы делаем первый шаг на бетон — и в легкие врывается этот совершенно другой, густой, родной воздух. Земля под ногами наша, родная, настоящая.
Вокруг — никого лишнего. Только местный караул охраны, который смотрит на нас с любопытством и легкой брезгливостью: хмурые, непонятные “афганцы” .
Выстраиваемся в длинную шеренгу под свет фар.
— Равнясь! Смирно! — орет надрывно ротный.
По команде поворачиваем головы и вытягивамся по струнке.
Ротный рапортует прибывшему генералу.
— Молодцы, солдаты! — гремит над плацем голос проверяющего. — Сердечное вам спасибо. Я уполномочен вручить вам награды: медаль «От благодарного афганского народа» и именные часы от Советского правительства.
Генерал замолкает, ожидая ответной волны. Мы стоим в растерянности — отвыкли от парадов, да и награды обычным водилам в Афгане не давали.
Первым соображает ротный:
— Служу Советскому Союзу! — выдыхает он передним шеренгам.
И уже через секунду над аэродромом несется единым звеном:
— СЛУЖУ СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ!
Награды раздают прямо при свете фар. Генерал лично пожимает каждому руку. Медали мы, едва начальство уехало, тут же сняли — слишком контрастно, они смотрятся на наших грязных бушлатах. А вот часами хвастаемся друг перед другом, прислушиваясь к тихому тиканью.
Гаснет свет. Наступает ночь. Наша ночь. может быть, не так тепло -все-таки февраль на дворе даже в узбекистане ощущается, но в душе тихо, спокойно,а над нами высокое красивое НАШЕ небо. Без патрулей, без ожидания выстрела из темноты.
Спать приходится прямо на земле, подложив под головы вещмешки, но никто не ропщет.
Вот и первое утро на Родине. Особенное, звенящее утро.
Разве мог кто-то из нас тогда подумать, что пройдет совсем немного времени и эта земля перестанет быть для нас единой? Что рухнут те идеалы, за которые гибли пацаны, что распадется страна, которой мы давали присягу, а сама афганская война превратится для некоторых в чужую, неудобную историю?
Но для нас самих и наших близких она навсегда останется тлеющим рубцом на сердце.
Позавтракали тем, что бог послал — к этому не привыкать. А утром нас погрузили в крытые грузовики и повезли к реке. К тому самому мосту у пограничного Термеза, через который каждый из нас заходил туда. Кто десять месяцев назад, кто год, а кто и все два.
Тот самый мост, который крутили по всем телеканалам мира как символ окончания войны. Все помнят эти кадры: бронетранспортеры с алыми флагами, цветы, слезы радости, репортеры со всего света.
А мы в этот момент стояли «за кадром», в стороне от дороги, ожидая, пока спадет официальный пафос. Зачуханные, небритые солдаты в выцветших бушлатах никого не интересовали. Разве что какая-то журналистка подбежала, задала пару вопросов — настоящая, искренняя.
Как только колонны показательных войск ушли и камеры выключили, настала наша очередь.
С той стороны моста нас уже ждали наши армейские «Камазы» из родной части в Хайратоне. Объятия, хлопки по плечам, крепкие мужские рукопожатия. Нас ждали. За нас переживали.
А дальше душ, чистая форма, подшива. Ведь завтра тринадцатое февраля — день официального завершения вывода именно нашей автомобильной части.
За сутки до той даты, которую навсегда впишут в учебники истории как день вывода войск и окончания войны в Афганистане.
Джи Ли
TEREF