Началось всё в конце девятнадцатого века. Был такой мечтатель — Уильям Лав. Решил он прорыть судоходный канал в обход водопадов около Ниагара-Фолс, чтобы запитать местную промышленность дешевой гидроэнергией. Ну как: закопал кучу денег, выкопал траншею — длинную, глубокую, красивую. А потом грянул экономический кризис. Инвесторы разбежались, проект свернули, а в земле остался торчать огромный недостроенный шрам длиной больше километра и глубиной метров в десять-пятнадцать. Местные мальчишки потом летом плавали там на самодельных плотах, а зимой катались на коньках. Обычная заброшка.
А в 1942 году в город пришла химическая компания Hooker Chemical (позже ставшая частью гиганта Occidental Petroleum). Шла война, стране нужны были пластмассы, синтетические волокна, пестициды и прочая химия. Заводам требовалось тоннами сбрасывать отходы. И тут они увидели этот самый брошенный канал Лава. Компания договорилась с владельцем земли, выкупила права и превратила полукилометровую канаву в персональную гео-помойку. И не просто помойку, а в самый настоящий могильник смерти. В течение десяти лет туда свозили всё. Буквально. Хлорную органику, пестициды, остатки производства красителей, фосфорные соединения, бензол, трихлорэтилен и те самые дохлые бочки с диоксином — одним из самых токсичных веществ на планете, от пары микрограммов которого дохнут лабораторные животные. Бочки сваливали на дно траншеи рядами. Когда яма заполнилась, её сверху засыпали глиной и землей, создав иллюзию ровного поля. Всё шито-крыто. С глаз долой — из отчетов вон.
Но аппетиты у химиков росли, а земля вокруг города требовалась под застройку. И вот в 1953 году компания Hooker Chemical делает сделку века с Советом по образованию города Ниагара-Фолс. Они продают этот участок под застройку… за один доллар. При этом в договоре купли-продажи юристы компании прописали гениальную строчку: мол, покупатель предупрежден, что на участке захоронены химические отходы, и в случае чего компания никакой ответственности не несет. Вообще. Ни за здоровье, ни за дома, ни за суды. Городские чиновники подписали эту бумагу, радостно потирая руки. Школа нужна! Рабочим жить где-то надо!
И что делает город? На самой макушке этой химической бомбы строят начальную школу имени 99-й улицы. Прямо над могильником! Вокруг школы и вдоль канала разбивают участки и возводят целый жилой массив из сотен односемейных домов. Молодые семьи рабочих покупают там жилье, радуются ипотеке, сажают яблони, а детишки бегают играть на школьный двор. И всё бы ничего, но бочки под землей сделаны из стали. А сталь, как мы знаем, в химической среде имеет свойство ржаветь. К концу шестидесятых эта система начала сбоить со страшной силой.
Сначала пошли проседания грунта — земля стала проваливаться, обнажая ржавые края бочек прямо на детских площадках. А потом в регионе начались затяжные дожди. Вода просочилась сквозь глиняный замок, заполнила подземную чашу с химикатами и превратила её в гигантский подземный миксер. Этот токсичный суп пошел гулять по грунтовым водам.
Люди спускаются в подвалы, а там со стен из-за испарений сползает краска, а с пола бьет черная маслянистая жижа с запахом тухлых яиц и растворителя. Дети выходят побегать во дворе после дождя и возвращаются домой с волдырями и химическими ожогами на ногах, ощущение будто на них кислоту плеснули. В колодцах вода становится разноцветной. Воздух в домах такой, что хоть топор вешай.
И тут вдобавок начинается кошмар медицинский. В районе растет число выкидышей. Женщины теряют детей на разных сроках одна за другой. Те дети, что рождаются, сплошь с патологиями: у кого-то расщепление нёба, у кого-то лишние пальцы на руках и ногах, врожденные пороки сердца, дефекты костей. У каждого второго ребенка в районе — тяжелая астма, хронические кровотечения из носа, эпилепсия и поражения печени. У взрослых начинают диагностировать редкие формы рака. Жители бьют тревогу. Они обивают пороги городского совета, устраивают митинги, приносят чиновникам банки с черной жижей из подвалов, пишут петиции.
И что отвечает власть? Правительство штата и местная администрация делают то, что умеют лучше всего: включают бюрократический мороз. Чиновники разводят руками: «Ну, откуда мы знаем, что это? Может, вы сами подвал плохо убираете? Проветривайте почаще. И воду из подвала пить не надо, пейте из бутылок». Департамент здравоохранения выпускает вялые отчеты: мол, связь между химикатами и здоровьем людей «не доказана научно».
Люди заперты в своих домах. Продать их невозможно — слухи расходятся быстро, и ни один здравомыслящий человек не купит дом на Лав-Канал даже за бесценок. Уехать у семей нет денег: они работяги, все сбережения вложены в эти проклятые кирпичи. Они буквально сидят в газовой камере и смотрят, как болеют их дети.
К 1978 году ситуация накаляется до предела. На сцену выходит Лоис Гиббс — обычная домохозяйка с двумя больными детьми, у которой нет за душой ни политических связей, ни юридического диплома. Она начинает ходить по соседям, собирает истории медицинских карт, организует Ассоциацию домовладельцев Лав-Канал и требует от государства одного: проведите независимое исследование и эвакуируйте нас.
Власти сдаются под напором шумихи и начинают ковыряться в проблеме всерьез. Далее прям поэтапно, чтоб прочувствовать абсурд.
В 1978 году департамент здравоохранения находит в воздухе подвалов следы бензола и трихлорэтилена. И говорят людям: «Сидите на месте».
В 1979 году в почве находят чистый диоксин. Ученые хватаются за голову — это яд, убивающий иммунную систему на клеточном уровне. И правительство снова говорит: «Сидите на месте».
В начале 1980 года EPA (Агентство по охране окружающей среды) проводит масштабное обследование. И наконец, 17 мая того же года EPA публикует страшный результат цитогенетического анализа: у жителей Лав-Канала повреждены хромосомы. Кровь людей разрушается изнутри под воздействием мутагенов, имеется в виду, буквально. Риск генетических уродств у будущих поколений — стопроцентный.
И какова реакция Вашингтона? Бюрократическая машина скрипит, выделяет деньги на переселение… внимание… нескольких беременных женщин и детей раннего возраста в мотели на пару недель. А остальным 800 семьям — тем самым людям, чья кровь уже разлагается на хромосомном уровне, — приказывают оставаться в своих домах. Ждать. Продолжать дышать диоксином, пока чиновники в Белом доме будут годами согласовывать бюджеты, спорить о разграничении полномочий штата и федералов и бояться создать прецедент, который заставит государство платить компенсации по всей стране.
Вот! Вот тут-то у Лоис Гиббс окончательно падает планка. 19 мая, понедельник. В заброшенный дом на Лав-Канале, служащий штабом ассоциации, приезжают два высоких вашингтонских чиновника от EPA — доктор Фрэнк Непал и доктор Джеймс Мелиус. В костюмах, с портфельчиками, с дежурными улыбками. Приехали успокаивать народ и объяснять, почему эвакуация «технически невозможна прямо сейчас». А на улице под окнами уже кипит котел. Пятьсот человек — разъяренных, доведенных до отчаяния отцов и матерей, у которых дети умирают в больницах, — окружили дом плотной стеной. Кто-то орет матом, кто-то выливает канистру бензина на асфальт и выжигает на нем гигантское послание для новостных вертолетов, кружащих над районом. Напряжение такое, что спичку поднеси и весь квартал взлетит на воздух.
Чиновники выглядывают в окно, видят эту картину маслом, бледнеют лицами и говорят Гиббс: «Слушайте, нам надо сматываться, тут опасно». И тогда Лоис смотрит на них холодным таким взглядом человека, которому нечего терять.
— Вы никуда не уйдёте, — произносит она тихо.
Подходит к входной двери. Поворачивает замок. Намертво. Зовет соседей, они вместе волокут тяжелую мебель, наглухо баррикадируя выходы. А снаружи пятьсот человек молча берутся за руки, смыкая плотное живое кольцо вокруг здания, чтобы федералы даже через окна не сбежали. Чиновники пойманы в ловушку. Лоис звонит в Белый дом администрации Джимми Картера. На проводе — испуганный клерк. Лоис выдает ультиматум со спокойствием удава:
— У вас есть время до полудня среды. Либо вы подписываете приказ о немедленной эвакуации всех восьмисот семей, либо я не гарантирую, что эти пятьсот человек на улице не разорвут двух ваших экспертов на сотню маленьких экспертов. Время пошло.
Через пару минут раздается звонок из ФБР. Суровый агент на том конце провода начинает орать басом, угрожая немедленным арестом за федеральное преступление — похищение государственных служащих и захват заложников.
У Лоис даже брови отказываются двигаться.
— Арестуйте, — отвечает она. — Только сначала эвакуируйте людей, а потом сажайте меня хоть на пожизненное.
И она держит их в этой ловушке пять часов. При этом — сугубо в лучших традициях гостеприимства — она вежливо предлагает заложникам чай, наливает кофе и делает им домашние бутерброды. Чиновники сидят в шоке, попивают кофеёк под крики разъяренной толпы за окном, а камеры национальных телеканалов транслируют этот сюрреалистический цирк на всю Америку в прайм-тайм. Вся страна видит отчаяние людей, которых правительство приговорило к медленной смерти.
Когда ровно через пять часов Лоис убирает баррикады и позволяет чиновникам выйти под конвоем толпы, игра уже сделана. Общественное мнение растоптало любые отговорки Белого дома. Проходит всего два дня и администрация Картера экстренно подписывает указ о тотальном расселении всех семей. А к концу того же года Конгресс принимает исторический закон CERCLA (известный как Superfund) — ту самую гигантскую федеральную многомиллиардную систему, по которой сегодня в США находят, штрафуют и очищают все токсичные зоны страны.
Дома в Лав-Канале в итоге выкупили и сровняли с землей бульдозерами. Саму зону захоронения накрыли толстым слоем глины, запечатали пленкой и окружили дренажными кольцами.
Сегодня там нет ни мемориалов, ни скорбных табличек для туристов. Только тихий зеленый луг, из которого торчат толстые белые трубы из ПВХ, они работают круглосуточно, выпуская наружу химические газы, которые до сих пор бурлят глубоко под землей. Зловещий луг.
Стальное Перо