Есть одна удивительная особенность у российских патриотов: они никак не могут смириться с мыслью, что кто-то способен жить без россии. Не тосковать по берёзкам, не плакать при звуках гимна, не испытывать священного трепета перед московским Кремлём. Не испытывать вагинальный оргазм от шуток путина. Более того — чувствовать себя при этом совершенно счастливым.
Особенно их бесит мой случай.
Периодически ко мне являются ехидные персонажи с одним и тем же обвинением, которое они, судя по всему, считают убийственным:
— Как же ты, РУССКИЙ, посмел наплевать на родину, которая тебя вскормила?!
В этом вопросе прекрасно всё. И уверенность, что я русский. И убеждение, что меня кто-то вскармливал. И святая вера в то, что за полученную в детстве тарелку манной каши человек обязан до самой смерти целовать сапоги государства.
Товарищи русские, давайте по порядку.
ВО-ПЕРВЫХ. Я уже четверть века гражданин Соединённых Штатов Америки. Это моя страна, которую я выбрал сознательно, а не получил по месту выдачи свидетельства о рождении. Я плачу здесь налоги, живу здесь, пишу книги и совершенно не испытываю желания вернуться под гостеприимную сень российских берёз, особенно если к каждой второй приставлен человек в погонах.
ВО-ВТОРЫХ. Я родился в Латвии. Именно Латвия — моя родина, если пользоваться этим словом в его первоначальном, географическом смысле. Не Россия. Латвия. Понимаю, для имперского сознания это различие почти непостижимо: там до сих пор убеждены, что всё, куда однажды дотянулся русский сапог, навечно становится русской землёй.
В-ТРЕТЬИХ. В моих жилах течёт украинская, скандинавская и немецкая кровь. Впрочем, я вообще не придаю особого значения этому средневековому учёту кровей. Человек определяется не содержимым пробирки, а содержимым собственной головы. И совестью, если таковая имеется.
В-ЧЕТВЁРТЫХ. Культурно я ощущаю себя человеком западноевропейской цивилизации. Мой мир складывался из европейской литературы, философии, живописи, из представления о личной свободе как о естественном человеческом праве, а не милости, которую царь может пожаловать сегодня и отобрать завтра. Российская государственная традиция с её культом силы, раболепием перед властью и вечной тоской по крепкой руке мне глубоко чужда.
И вот тут мои оппоненты, израсходовав аргументы, торжественно извлекают из штанов свой последний, неопровержимый козырь.
— А ЯЗЫК?! ТЫ ЖЕ ПИШЕШЬ ПО-РУССКИ! ЗНАЧИТ, ТЫ РУССКИЙ! НАШ!
Вот оно. Наконец добрались до главного.
Вынужден вас разочаровать, товарищи. Я говорю и пишу ещё и по-английски. И по-немецки, кстати, тоже. Но почему-то никто в Берлине не требует от меня присягнуть Германии, а американцы не пытаются доказать, что мои английские тексты являются собственностью Государственного департамента.
Только у российских патриотов язык почему-то служит разновидностью ошейника. Заговорил по-русски — всё, попался, теперь ты наш, пожизненно, без права выхода.
Так вот, сообщаю неприятную новость.
РУССКИЙ ЯЗЫК ВАМ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ.
И России он тоже не принадлежит.
Язык — не государственная граница, не паспорт и уж тем более не собственность Кремля. Это инструмент человеческой мысли, созданный и отшлифованный поколениями людей, многие из которых имели достаточно мужества, чтобы ненавидеть власть, говорившую на том же языке.
Я пишу на русском, потому что умею им пользоваться. Потому что он гибок, богат, точен, способен передавать тончайшие оттенки иронии, ярости, нежности и презрения. Потому что на нём я могу сказать именно то, что хочу, именно так, как считаю нужным.
Но, пожалуйста, не торопитесь гордиться. Нынешняя Россия к моему выбору не имеет никакого отношения.
Хемингуэй писал по-английски. Эдгар По писал по-английски. Марк Твен писал по-английски. Однако Великобритания не объявляла их британскими писателями на том основании, что Шекспир родился в Стратфорде-на-Эйвоне, а не в Иллинойсе.
Представляете английского патриота, который хватает Хемингуэя за грудки:
— Эрнест! Ты наш! Ты используешь НАШИ ВЕЛИКИЕ БРИТАНСКИЕ артикли!
Звучит как анекдот. Но именно так устроена логика российского имперца.
Ему мало собственной территории — подавай соседскую. Мало собственной истории — нужно присвоить чужую. Мало собственной культуры — хочется объявить своей всякую культуру, до которой можно дотянуться. А если человек уехал, отказался от российского гражданства, от российской идентичности и вообще не желает иметь с российским государством ничего общего, остаётся последний способ объявить его собственностью: схватить за язык.
Здесь, собственно, и обнаруживается главное различие между нами.
Для меня язык — способ быть свободным.
Для них — способ объявить человека своим.
И знаете, что особенно забавно? Именно на русском языке я пишу о преступлениях России, об агрессии против Украины, о лжи, насилии и подлости российского государства. Именно русский позволяет мне объяснять русскоязычной аудитории, почему я не желаю иметь ничего общего с их имперскими фантазиями.
Возможно, поэтому их так корёжит. Им хочется, чтобы сам язык гарантировал верность России, а я использую его для прямо противоположной цели.
Так что, дорогие мои неутомимые борцы за мою национальность, можете наконец успокоиться.
Я не ваш. Не был вашим. И становиться вашим не собираюсь.
Именно на русском языке я пишу о преступлениях России, её лжи, подлости и имперском бешенстве. И именно это бесит их больше всего: язык вроде бы их, а заткнуть мне рот не получается.
Так что, господа патриоты, запомните:
Русский язык — не ваша собственность.
А вот рабство — безусловно, ваше национальное достояние.
Валерий Бочков
TEREF