Ночь. Антарктида. За стенами станции – минус сорок и пурга, которая не стихала третьи сутки.
Внутри, на узкой койке, лежал двадцатисемилетний врач. Единственный врач на тысячу километров вокруг. И этот врач умирал.
Его звали Леонид Рогозов. Хирург из Ленинграда. Человек, который через несколько часов совершит то, чего до него не делал никто в истории полярных экспедиций.
В ноябре 1960 года Рогозов отправился в Антарктиду на дизель-электроходе 'Обь'. Ему было двадцать шесть. Он только заканчивал ординатуру, но уже имел хирургический опыт и мечтал о чём-то большем, чем больничные коридоры. Когда объявили набор врачей-добровольцев в шестую Советскую антарктическую экспедицию, он подал заявку одним из первых.
Тридцать шесть дней по морю. Потом – строительство новой станции в оазисе Ширмахера, на побережье Земли Королевы Мод. В феврале 1961 года станцию Новолазаревскую официально открыли. Экспедиция – около тринадцати человек. Биологи, метеорологи, инженеры. И один-единственный врач на всех.
Рогозов был не из тех, кто отсиживался в медпункте. Разгружал технику, водил трактор, помогал на метеостанции. С собой из Ленинграда привёз чемодан книг и двухпудовую гирю. Занимался с ней каждый день. Позже он скажет, что именно эта привычка, возможно, спасла ему жизнь.
А потом наступила полярная ночь. И вместе с ней пришла беда.
Утром 29 апреля 1961 года Рогозов почувствовал слабость и тошноту. К вечеру поднялась температура. Боль сместилась в правую нижнюю часть живота. Диагноз он поставил себе мгновенно: острый аппендицит.
Для любой городской больницы это рутинная операция. Но Рогозов находился не в больнице. Он находился на краю света.
До ближайшей крупной станции Мирный – около тысячи километров. Самолёт не мог прилететь из-за пурги. Корабль из СССР – не раньше чем через год. Зарубежные станции поблизости тоже не располагали авиацией.
Рогозов применил консервативное лечение: голод, холод, антибиотики. Не помогало. К вечеру следующего дня стало ясно – аппендикс может прорваться в любой момент. А прорыв означал перитонит. А перитонит в Антарктиде, без операционной, без хирурга, означал верную гибель.
Но хирург-то был. Один. И он лежал на койке с воспалённым аппендиксом.
'Ночь не спал. Болит, чёрт! Пурга выматывает душу, воет, как сотня шакалов,' – записал Рогозов в дневнике. И добавил: 'Надо думать о единственном выходе – оперировать себя. Это почти невозможно. Но сложить руки и сдаться я тоже не могу'.
Тридцатого апреля Рогозов принял решение. Он разработал подробный план. Назначил двух ассистентов из числа полярников: метеоролог Артемьев должен был подавать инструменты, а инженер-механик Теплинский – держать зеркало, чтобы хирург видел операционное поле.
Ни один из них не имел медицинского образования. Рогозов проинструктировал обоих, что делать, если он потеряет сознание: куда вколоть адреналин, как провести искусственное дыхание.
Начальник станции тоже находился в комнате – на случай, если кому-то из помощников станет плохо.
Руководство полярной экспедиции запросило разрешение Москвы. Шла холодная война. Советский Союз и Запад соревновались во всём: в космосе, в ядерных технологиях, в освоении полюсов. Если врач погибнет на операционном столе от собственного скальпеля – это удар по репутации всей антарктической программы. Но выбора не было. Москва дала добро.
В десять часов вечера по московскому времени Рогозов сделал себе укол новокаина. Местная анестезия – только для брюшной стенки. Глубже обезболить было нельзя: ему нужна была ясная голова.
'Мои бедные ассистенты! В последний момент я взглянул на них. Они стояли в белых халатах – сами белее белого,' – вспоминал он потом. 'Я тоже боялся. Но когда взял иглу с новокаином и сделал первую инъекцию – как-то автоматически переключился в режим хирурга'.
Он работал полулёжа, с наклоном на левый бок. Сделал разрез длиной около двенадцати сантиметров. Попытался ориентироваться по зеркалу, но отражение только мешало – всё было перевёрнуто. Тогда он отложил зеркало и стал работать на ощупь, без перчаток.
Через тридцать–сорок минут навалилась слабость. Голова кружилась. Каждые четыре-пять минут ему приходилось останавливаться на двадцать-двадцать пять секунд, чтобы не потерять сознание.
'Кровотечение довольно сильное, но я не тороплюсь,' – писал он. 'Наконец, вот он, проклятый отросток! С ужасом замечаю тёмное пятно у его основания. Значит, ещё день – и он бы лопнул'.
В самый тяжёлый момент сердце резко замедлилось. Руки стали ватными. Рогозов подумал: всё, конец. Но собрался. Удалил аппендикс. Ввёл антибиотик. Зашил рану.
Операция длилась один час сорок пять минут.
И только когда помощники вымыли инструменты, а комната была убрана, Рогозов позволил себе принять снотворное и уснуть.
Через пять дней температура вернулась в норму. Через семь – ему сняли швы. Через две недели Рогозов вернулся к обычным обязанностям на станции.
Он сделал невозможное. Вскрыл себе живот, работая вслепую, на ощупь, на грани обморока – и выжил.
Весть об операции облетела мир. Рогозова наградили орденом Трудового Красного Знамени. Его сравнивали с Юрием Гагариным – и неслучайно. Обоим было по двадцать семь. Оба – из рабочих семей. И всего восемнадцать дней разделяли полёт первого человека в космос и операцию, которую хирург провёл самому себе на другом конце Земли.
Но Рогозов не стал искать славы. На следующий день после возвращения в Ленинград он пришёл в клинику и продолжил работать. Защитил диссертацию. Четырнадцать лет заведовал хирургическим отделением в петербургском НИИ фтизиопульмонологии.
Когда его спрашивали о подвиге, он обычно улыбался и говорил: 'Работа как работа. Жизнь как жизнь'.
Рогозов ушёл из жизни 21 сентября 2000 года в Санкт-Петербурге. Ему было шестьдесят шесть лет.
А в Антарктиде после его истории ввели новое правило: участникам экспедиций в ряде стран теперь удаляют аппендикс заранее – до отправки на ледовый континент. Чтобы больше никому не пришлось повторить то, что сделал Леонид Рогозов.
Сергей Ткаченко