"Утром мы приехали на станцию Тетерев. Нас встречал человек, присланный Котовским. Но вот парадокс: это был его подчиненный по фамилии Майорчик. Через несколько лет именно этот человек станет убийцей Котовского. Но в тот день по дороге в часть он говорил о своем уважении к Григорию Ивановичу. Мы ехали в санях. (...) Вечером приехали в Радомышль, прямо в дом, где квартировал Котовский. Нам, оказывается, предстояло жить в семье Григория Ивановича. Для меня это было большой неожиданностью. Котовский жил очень скромно. Квартира состояла из двух комнат. Нам постелили на диване в большой комнате. Диван был обит красивой ковровой тканью красного цвета с черным рисунком. Дальше была дверь в комнаты, где жили хозяева дома. После такой трудной и дальней дороги мы с отцом уснули, как убитые. Утром, часов в восемь, мы проснулись от громких стуков. На дворе стояла утренняя темнота. Фонарей на улицах полуразрушенного Радомышля не было. Время было опасное, в любой момент появлялись всяческие банды, которые могли неожиданно напасть. Встревоженные, мы проснулись, спали мы с отцом «валетом», подняли головы и слушали, что будет дальше. Вдруг дверь открывается, и мы видим, что в дом входит лошадь. Конь посмотрел на нас, потом повернул направо, в комнату, где спал Котовский, и просунулся в дверь. Григорий Иванович его громко приветствовал, дал сахара, конь попятился и вышел в коридор, роняя слюну. Это был любимый конь Котовского Орлик. Мы с изумлением смотрели на это представление, которое надо было заранее обставить и организовать. Кто-то должен был привести неоседланного Орлика из конюшни, а она была за несколько кварталов, привести к определенному часу, запустить коня в дом и помочь ему все сделать. Так я впервые познакомился с Григорием Ивановичем Котовским. Все было необычно и дальше. Через некоторое время вышел сам Григорий Иванович. Был он в трусах. Его мощное тело с развитыми мышцами, как у борца, было напружено, он ловко двигался, словно каждую минуту ожидал противоборства.
К этому времени мы с отцом уже встали, оделись. Тут же вышла и Ольга Петровна. Она была острижена после перенесенного тифа. Высокая, с очень красивым лицом, всегда спокойная, выдержанная, она замечательно относилась к детям, мне навсегда запомнилась ее доброта. Держать детей, выросших на воле, было очень трудно. Особенно меня. В доме была кухарка и вестовой из пленных галичан Ликанька. Был еще и коновод Черныш, но я с ним познакомился позже. Взрослые разошлись по делам, а я отправился на двор. Задняя сторона его не была загорожена и оттуда оказался проход в чей-то парк или сад. Рядом с нашим домом был приют для еврейских детей – сирот, и когда я вошел в парк, меня окружила ватага приютских ребят. Они с интересом меня разглядывали, стали спрашивать, правда ли, что я живу у Котовского. «А ты обрезанец?» – намек на известный национальный обряд. Я подтвердил свое происхождение. Допрос был кончен, любопытство приютских было удовлетворено, и больше они ко мне не подходили.
"Конечно, тебе сейчас скучно, но погоди, приедет Фома, будет с кем поиграть" - говорила мне кухарка. История появления этого мальчика такова: во время одного из боевых действий на польском фронте Григорий Иванович увидел карлика. Мальчик чем-то ему понравился, и Котовский забрал его с собой. Так появился в семье Фома Федотович Яблонский. Но в это время Фома поехал в гости в отдельную Бессарабскую бригаду, должен был скоро вернуться, и я пока прогуливался в одиночестве по нашей улице, где дома были только с одной стороны, с другой все оказались разрушенными. (...)
Прошло несколько дней. Раз я возвращаюсь домой поле прогулки, захожу на кухню мыть руки, а это было обязательным условием пребывания за столом, тут мне кухарка и говорит: «Иди скорей обедать, Фома приехал». Обед у нас был всегда в одно время. Григорий Иванович и отец возвращались из штаба в определенное время, и опоздать запрещалось, так как можно было остаться без обеда. Сесть за стол можно было только спросив: «Ольга Петровна, можно сесть за стол?» Она посмотрит на меня и скажет: «Садись». Покажет место. Брать со стола ничего нельзя самому. Все тебе давалось хозяйкой.
Когда я вошел, Фома уже сидел за столом. Первое впечатление было довольно странным. Личико у него было не очень симпатичное, но это с непривычки, а потом мы настолько сдружились, что я без него не мог ни минуты, ходил за ним, как нитка за иголкой. Куда он, туда и я. Зимой мы посещали театр. При 9-й кавбригаде был украинский музыкально-драматический театр. Руководил им известный украинский артист Рекало. Оказалось, что Фома иногда бывает участником постановок театра. Я вначале не поверил, но он пригласил меня на спектакль «Пан Штукуренко». Фома и сын Рекало играли сватов в последнем акте. Главный сват что-то говорил о женихе и в конце фразы спрашивал сватов: «Так?». А те отвечали: «Так-так-так!» Это повторялось несколько раз. И начали мы с Фомой ходить в театр чуть ли не каждый день, и хотя названий спектаклей я не уже не помню, но мне нравилось в театре, ведь я мог бывать не только среди зрителей, но и за кулисами, что было не мене интересно, чем в зале. В будущем, уже в Ленинграде, воспоминания об этом привели меня в театральный техникум, я стал артистом. И хотя заслуги мои на театральном поприще не будут выдающимися, я всегда относился к своей профессии, как к служению искусству. Артисты ведь нужны не только на главные роли, но и такие, как мой друг Фома, и как я.
Через квартал от нас, напротив водокачки, была городская библиотека. Мы с Фомой туда записались, брали книги, и с этих пор у меня началось чтение. Я читал непрерывно, просто зачитывался книгами. Библиотекарша, старая, умная женщина, познакомила меня с Фенимором Купером, Луи Буссенаром, Луи Жаколио, Жюль Верном. И я весь запас этих книг быстро проглотил. Кроме того, у нас в комнате была этажерка с книгами. Там я нашел огромную, переплетенную в великолепный кожаный переплет подшивку журнала «Будильник» за несколько лет. Читал я много, буквально все, что попадалось под руку.
Читать по вечерам было особенно интересно. Нагулявшись и набегавшись за день, вечером я садился к обеденному столу. Его покрывали клеенкой и все садились читать. Над столом висела керосиновая лампа с большим абажуром. Садился Григорий Иванович, отец, я, Фома и Ольга Петровна, она что-то шила. В «Будильнике» печатали юмористические рассказы. Прочитав что-нибудь смешное, рассмеешься … На меня тут же все цыкали, сердились. И тогда, как только библиотечная книга была прочитана, я брал «Будильник» и шел на кухню. Там на гладко вычищенном столе, при свете лампы, читать было особенно уютно. От печки шло тепло и вкусно пахло.
Но не все было так идиллически прекрасно. В столовой стояла высокая тумбочка, на которой стояли кринки со свежим молоком. Молоко настаивалось, с него снимали сметанный слой. Сметану подавали к обеду или делали масло. Молока нам не давали. И вот, когда взрослых не было, а мы с Фомой бегали одни в комнате вокруг стола, я подбежал к тумбочке, наклонил крынку с молоком и немного отпил, буквально два глотка. Как это я сделал сам не знаю, не думая. Видимо, очень захотелось молока. Фома увидел и закричал: «Аааа! Ты выпил молоко! Я скажу матери!» Так он называл Ольгу Петровну. Я говорю ему: «А ты попробуй сам». А он кричит: «Нет, я пить не буду, я скажу матери!»
Я очень его просил этого не делать. Стыдно мне было очень за свой поступок. Да и я очень уважал Ольгу Петровну. Но вот настал обед. Все сели чинно за стол. Подали суп. Ольга Петровна разлила всем по тарелкам. В это время Фома, с такой злорадной улыбкой на лице произносит: «А Савва пил молоко». Я, конечно, вспылил и говорю: «Эх ты, предатель, я же тебя просил этого не делать». Ольга Петровна помолчала, а потом и говорит: «Ну что же! Будем пить молоко, у нас не будет масла и сметаны». Инцидент этот прошел спокойно, и мне больше ничего сказано не было. В семье Котовского была корова, большая, с добрыми глазами, очень спокойная. Были две лошади - Орлик и скаковая, прелестная кобыла Лелька. Ольга Петровна очень обижалась за то, что так назвали лошадь.
(...) Котовского я остерегался. Человек он был очень строгий. Окруженный ореолом славы героя гражданской войны, он был особенно почитаемым человеком. Приютские мальчики пели:
Бандит теперь ведь парень непорочный,
Бандит теперь пугает только баб,
У нас товарищ есть Котовский
И с ним его геройский штаб.
(пелось на мотив «Как страшно шумно в доме Шнеерзона»)
Поэтому и я с особенным уважением относился к нему, но дистанция между нами была большая. Может быть эту дистанцию я установил сам, но с другой стороны и Григорий Иванович, как взрослый человек, не пытался со мной поговорить, чем-то поинтересоваться. (...)
Однажды было объявлено, что будет выступление товарища Котовского. Выступление должно было состояться в помещении клуба. Народу набилось много. Мы с Фомой тоже пробрались в зал, сидели на окне, зато близко от сцены. На сцену вышел Григорий Иванович, поздоровался и без особых предисловий начал занимательнейший рассказ о своей жизни. Рассказывал он очень интересно. Говорил и о том помещике, которому приказал: «Ноги вверх!». И о том, как бежал с каторги, как, вернувшись в Кишинев, зашел в церковь во время праздничного богослужения и был узнан полицмейстером. Как попал в кишиневскую тюрьму и бежал оттуда. О событиях гражданской войны. Все это можно найти в книгах о Котовском. Но никакой рассказ об этом не может передать того огненного, воспламеняющегося мгновенно темперамента, с каким он говорил. Глаза его сияли, он как бы все заново переживал. Зал слушал его с затаенным дыханием. Эти встречи длились 3-4 дня и оставили у меня глубокое впечатление, запали в память на всю жизнь. Ни в кино, ни в литературе никто не передал образа этого удивительного человека. Несмотря на свой высокий рост, мощную фигуру, он был очень подвижный, с быстрой походкой. Как легко он вскакивал на лошадь! Сидел верхом крепко, красиво. Он был в то время великолепным спортсменом. Рассказывал всегда очень живо, часто употребляя слово «визави». Человек был образованный, говорил, что по образованию агроном. Но революция выдвинула в полководцы многих людей, например, Якир был юрист, Гарькавый - учитель в Гуляй-поле. Кстати, Гарькавый говорил, что он учительствовал в Гуляй-поле вместе с Махно. (...)
С питанием в то время было плохо, и Ольга Петровна приобрела поросенка. Поросенок был уже большой, и для него огородили часть двора. Утром я вышел во двор и увидел эту загородку. Двор был просто пустым пространством, раскисшим от дождя и подсушенным утренним солнцем. Я взял комок сухой земли и бросил в поросенка. Это был, видимо, один из бессмысленных поступков, которые мальчишки часто совершают. Но комок попал поросенку в глаз. На утро следующего дня отец ушел пораньше, а Котовский только собирался идти на работу и надевал перед зеркалом свою знаменитую венгерку, обшитую по краям мехом, а Ольга Петровна оправляла на нем ремни. Я стоял в комнате и смотрел. Вдруг Ольга Петровна говорит: «Вот Савва кинул камень в поросенка и попал ему в глаз». Котовский тут же отвечает (он немного заикался): «Если еще раз кинет, возьму за ноги и стукну головой об стенку». Не думаю, чтобы он мог такое сделать, но на меня это произвело сильное впечатление. Я принял это как предупреждение, видимо, мои постоянные шалости порядком всем надоели. Но это не изменило моего отношения к Григорию Ивановичу".
Савелий Борунин, "Две войны и одно детство"
Alex Grigoryev