Только что у меня в комментариях появляется учительница из Магадана и орёт, как будто я сорвал ей урок начальной военной подготовки:
— НЕ СМЕЙТЕ НАС, РУССКИХ, ОСКОРБЛЯТЬ!
— А как вы определяете русских? По форме черепа, окрасу шерсти, конфигурации крыльев?
— СУКА!
— Ответ неверный. Садись - двойка.
Дискуссии не получилось, а жаль, потому что мне действительно интересно, что именно она защищает с такой педагогической страстью: паспорт, место рождения, родной язык, группу крови на рукаве или нечто настолько невыразимое, что из всего богатства великого и могучего для определения нашлось только одно слово, да и то про меня.
С паспортом всё более или менее понятно, хотя гражданство и национальность — разные вещи; с языком тоже можно разобраться, пока не выясняется, что на нём пишут и доносы, и книги тех, на кого доносят, причём грамматических препятствий ни для того, ни для другого русский язык не создаёт. Место рождения вообще выбирали без нашего участия, поэтому гордиться им довольно странно: с таким же успехом можно поставить себе в заслугу расположение роддома относительно железнодорожной станции.
Семья, память, привязанность к языку, ощущение принадлежности к культуре — всё это существует, и я прекрасно понимаю человека, который говорит о себе: «Я русский», не требуя за это ни аплодисментов, ни соседней области. Загадка начинается там, где эти два слова предъявляются вместо аргумента, словно собеседник только что раскрыл удостоверение, после которого мне полагается встать, опустить глаза и отвечать исключительно в присутствии адвоката.
Вот учительница пишет «нас», и мне хочется уточнить состав делегации. Она уполномочена говорить от имени всех людей, считающих себя русскими, включая тех, кто с ней не согласен? Или несогласных уже вычеркнули, и русским теперь считается только тот, чьё мнение совпадает с её криком? Тогда перед нами любопытная национальность, из которой можно вылететь за неправильный ответ, хотя ни родители, ни язык, ни даже форма черепа за время дискуссии не изменились.
Особенно меня занимает, как в этой системе устроены отношения с культурой. Если вы объявили себя наследницей великой литературы, это ведь ещё не означает, что литература согласилась назначить вас наследницей. Между прочитанным Чеховым и усвоенным Чеховым есть некоторое расстояние, которое невозможно преодолеть, поставив его портрет над столом, особенно если из-под портрета вы требуете, чтобы окружающие заткнулись.
Но самое удобное в таком коллективном величии — возможность пользоваться чужими заслугами при полном отказе от чужой ответственности. Стоит заговорить о книгах, музыке, открытиях, как немедленно возникает огромное, торжественное «МЫ», в котором хватает места даже моей магаданской собеседнице; стоит заговорить о войне, пытках и разрушенных домах, как просторное помещение мгновенно пустеет и оттуда доносится обиженное: «А лично я тут при чём?»
То есть к чужой симфонии вы имеете непосредственное отношение, а к собственному одобрению войны — уже никакого, поскольку вы маленький человек и вообще учите детей.
Вот потому я и спрашиваю: русский — это кто, как и, главное, зачем? Зачем вам понадобилось сообщать мне о своей национальности именно в ту минуту, когда речь шла о человеческих поступках? Что должно измениться в моей оценке жестокости, если вы предъявите родословную, и какую именно подлость мне теперь следует уважать из почтения к Пушкину?
Я ведь не предлагал учительнице перестать быть русской, хотя по её реакции можно подумать, что я уже приехал в Магадан с инструментом для демонтажа национальной принадлежности. Мне всего лишь хотелось услышать, что стоит за её гордостью, кроме требования не задавать вопросов.
И больше всего в этой истории меня тревожит даже не её ответ, а то, что завтра она придёт в класс, откроет журнал и начнёт учить детей отвечать правильно.
Валерий Бочков