Ему объясняли, как от них избавиться, но Гумилёв отвечал, что крысы у него домашние, разводит он их на случай голода, а с одной так и вообще за лапу здоровается. Он сидел по вечерам у камина, читал горничной стихи по-французски, горничная чистила ему картошку, и они мечтали, что наступят времена без большевиков, когда Гумилёв разбогатеет, станет есть на ужин жареных уток и купит себе аэроплан.
Но пока всего этого не было, а была Аня Горенко, был сын Лёвушка, вот эта их квартирка, стихи, конечно, и ещё была Африка. В Африку Гумилёв всякий раз ехал несмотря ни на что. Мог проснуться с температурой под 40, полдня бредить белыми кроликами: казалось бы, ну всё, помирает, но потом складывал вещички, выпивал рюмочку и – бегом на поезд.
Из Африки Гумилёв тащил всё, что только можно, дома у него стояло большое чучело чёрной пантеры, зимой он ходил в шубе из убитого им леопарда, Музей Этнографии пополнялся благодаря Гумилёву ценнейшими коллекциями — и все вроде счастливы, все, кроме самого Гумилёва, которому всё равно чего-то не хватало и всё равно было одиноко.
– Путешествовать по Африке отвратительно, – говорил он. – Жара... Чем ближе к экватору, тем сильнее тоска. В Абиссинии я выходил ночью из палатки, садился на песок, вспоминал Царское, Петербург, северное небо и мне становилось страшно, вдруг я умру здесь от лихорадки и никогда больше всего этого не увижу.
Но не заболел он там никакой лихорадкой, не умер от жажды, не упал с верблюда, не погиб от копья бешеных сомалийцев, у которых только убившему безоружного человека разрешено жениться, не умер от тифа в конце концов, а ведь уж тифом-то в те годы кто только ни болел. Надежда Тэффи, например, болела. Она лежала в Париже в больнице, и её навещал Биншток. Ей было до того плохо, что она даже новости слушать не хотела.
– Я утомлять не буду, – говорил ей Биншток. – Я только одно. Новость. Гумилёв расстрелян.
WHO is WHO